Конечно, следовало бы строго спросить у подпоручика Тучкова, где он пропадал столько времени. От казарм Преображенского полка до Новодевичьего не так уж далеко - как до Зимнего, если считать по прямой, то они почти посередке между дворцом и Воспитательным обществом. А он чуть ли не весь день отсутствовал.
Но ни у кого язык не шевельнулся портить Левушке последние безмятежные минуты.
Слушать про музыку Архаров желания не имел - да и не до нее было. Он несколько углубился в свои мысли, Левушка же тем временем сообщал подробности Медведеву, которого и перед отправкой в чумную Москву волновало описание девичьих прелестей.
Вывел Архарова из задумчивости внезапно зазвеневший, как струнка, Левушкин голос. Юный приятель и без того рассказывал о концерте взволнованно, а тут случился новый всплеск - и Архаров, не слыша всей восхищенной тирады, уловил лишь ее хвост:
– … и дивные звуки исторгает!
– Откуда исторгает? - спросил в хмуром недоумении Архаров.
– Из арфы же! И у нее божественное имя!
Тут Архаров посмотрел на приятеля с некоторым любопытством.
– Как же ее звать?
– Архаров, ее звать - Глафира! - Левушка уставился на приятеля, как бы ожидая восторга, но восторга не случилось.
Архаров не сразу вспомнил значение: имен-то много, а голова - одна.
– Гладкая, что ли? Ну и как? Гладка ли?
Левушка вытаращил черные глазищи.
– Какая еще тебе гладкая? Ей тринадцать лет всего!
– Иная и в тринадцать уже все себе отрастила, - сказал заинтересовавшийся беседой Бредихин. - А что, Архаров, неужто тебе ни одной тощей Глафиры еще не попадалось?
– Мне, Бредихин, вообще ни одной Глафиры еще не попадалось.