Они строили планы и пререкались, когда к плацу подкатила щегольская карета, дверца ее отворилась, и оттуда показалась нога в белом чулке, длины неимоверной. Следом же - другая, а за ней - и задние полы красивого серо-голубого кафтана, слева задранные шпагой.
Левушка выбирался из кареты комичным образом - нижней частью был уже на плацу, верхняя же никак не могла расстаться с уютным шелковым мирком, в котором явно царила незримая прелестница. Наконец, очевидно, комплименты были досказаны и ручки доцелованы, Левушка окончательно покинул карету, и она укатила прочь.
– Откуда это ты, Тучков? - спросил, подходя, Медведев, но Левушка отвечал не вдруг, как если бы не слышал вопроса. Его круглая мальчишеская мордочка была озарена блаженной улыбкой. И, коли присмотреться, была измазана румянами - очевидно, в карете Тучков не только дамские ручки целовал.
– Очнись, Тучков, - сказал, подходя, Архаров. - Ты где все утро пропадал?
– С матушкой в концерт ездили, сестрицу навещали. Ох, Николаша, что я слышал! Им из Вены нотные тетради прислали, там князь Голицын посланником, он музыку обожает! Что за мелодии! Князь юные дарования пригрел, братца с сестрицей, брат сочиняет и на клавикордах импровизирует! Николаша, непременно надобно, чтобы он в Петербург приехал! Коли он в тринадцать лет так сочиняет… Николаша, он ведь уже и оперы пишет, право, сам пишет! Девицы исполняли… особливо на арфе… Николаша, она божественна! Я глаз не мог отвести! Сколько скромности, сколько прирожденной грации, всех покорила!
Оказавшиеся рядом Бредихин и Медведев переглянулись - подпоручик Тучков, как всегда, размахивая руками, нес явную околесицу.
Околесица объяснялась просто - Левушка побывал в Воспитательном обществе и на радостях не делал разницы между юными воспитанницами и музыкой, ими исполняемой.
Это было еще одной прекрасной затеей государыни - воспитать «новую породу матерей», как сама она выразилась.